Следите за нашими новостями!
Твиттер      Google+
Русский филологический портал

О. Н. Трубачев

ПРОДОЛЖЕНИЕ ДИАЛОГА

(Этимология 1994-1996. - М., 1997. - С. 20-26.)


 
Диалог одного автора с другим, в данном случае - в такой распространенной своей форме, как ответ рецензируемого рецензенту, с последующим ответом уже со стороны рецензента, в свою очередь, есть вещь естественная для научного обмена и в оправдании не нуждающаяся (сама наука, как говорят, - не что иное, как диалог, в котором ни одна из сторон не может претендовать на абсолютную правоту...). Конечно, "продолжение диалога" рискует перерасти в "затянувшийся диалог", то есть в "дискуссию", но можно позволить себе пойти и на такой риск, если обсуждаемые предметы того заслуживают или если ожидаемым итогом будет не личный профит того или другого из дискутирующих, а какая-то польза также для науки. Тут, кажется, у нас нет разногласий с Мошинским, который в письме от 14 октября 1995 г., присланном одновременно с рукописью доклада [*], переведенного выше, сообщил мне, что думает, "że ten "dialog Trubaczowa z Moszyńskim" wniese do nauki coś pożytecznego".
Если претензия на собственную абсолютную правоту, таким образом, далеко не всегда вызывает сочувствие, то все же у каждого из участников диалога остается неоспоримое право, на котором в любом случае незазорно настаивать, - это право быть правильно понятым. Вот с таких "уточнений" и позволю себе начать свою ответную реплику. Сразу замечу, что, вполне сознавая то обстоятельство, что этот диалог разворачивается не на страницах журнала по общим проблемам, а в специальном издании "Этимология", я нисколько не вижу в этом обстоятельстве чего-то такого, что ограничивало бы общую перспективу (необходимую всегда!), и даже намерен высказаться об этом особо, поскольку, как оказалось, некоторая ответная критика в мой адрес коснулась именно антитезы "общее"-"частное" и, более того, была сформулирована как обвинение в предпочтении с моей стороны "частного" "общему".
Мне, например, очень не хотелось бы, чтобы и остальные читатели, ознакомившись с моим развернутым откликом на известную книгу Л. Мошинского о дохристианской религии славян в свете славянского языкознания, увидевшим свет в течение 1994 г. в журналах "Zeitschrift für slavische Philologie" и "Вопросы языкознания", а теперь еще и в новом американском журнале "Palaeoslavica" III, 1995 (на обложке и титуле неточно: 1994), Cambridge, Mass. [**], - очень не хотелось бы, чтобы читатели пришли к выводу об "отсутствии интереса" у меня к периоду собственно письменной истории и методу, которым обычно исследуют этот период филологи и текстологи, к которым принадлежит Л. Мошинский, но не принадлежит Трубачев, будучи этимологом. Это утверждение (ср. еще далее, в более сильной форме, - о "его - [Трубачева. - О.Т.] антипатии к сфере исследовательского метода, применяемого мной [т.е. Мошинским. - О.Т.]") ни в коей мере не отражает моих "симпатий-антипатий", а вернее сказать, принципов. Не стану я спорить и с трюизмом, к тому же, дважды повторенным, о том, что "нельзя ограничивать лингвистику этимологией", и еще о том, что "лингвистика - это не только этимология". Считая себя в такой ситуации вовсе не обязанным оправдываться дальше, сошлюсь все же, для вящей убедительности, на собственные слова в ситуации очень близкой и потому, думаю, достаточные, чтобы исключить неправильное понимание и слишком свободное толкование. Я готов согласиться, что "цеховые" интересы иногда преувеличенно сильны, что сказывается на групповых мероприятиях вроде специальных конференций. Я столкнулся с этим явственно несколько лет назад на одной подмосковной конференции по историческому словообразованию. Бросалось в глаза, как участники конференции наперебой объясняли все заинтересовавшие их языковые феномены исключительно из исторического словообразования. Выступая потом на конференции, я высказал то, что, наверное, придется повторить здесь, в новой связи: "Установка на решение проблемы силами одного метода, в рамках одного уровня все менее и менее перспективна. Мне уже не раз приходилось отмечать не всегда четко осознанную, но оттого не менее явную тягу к межуровневым аспектам исследования (например, в практике международных съездов славистов). Надо продолжить работу в этом направлении. Малополезная доктрина изоморфизма разных уровней языка давала себя знать и на недавней конференции по историческому словообразованию... Стоит задуматься над тем, правильно ли поступают специалисты, решившие посвятить себя словообразованию да, к тому же, собравшиеся в одно место, скажем, на одну конференцию, если они все или почти все объясняют из словообразования. Нужно чаще напоминать себе и друг другу, что мы лингвисты и что язык в сущности не знает сечений, придуманных нами для нашего же удобства" [1].
Это, пожалуй, мое главное, принципиальное уточнение в споре с Мошинским. Возможны, конечно, и другие уточнения, может быть, более частные, как, например, эта оставшаяся для меня непонятной манера моего оппонента упорно ставить в кавычки выражение "внутренняя реконструкция", употребляемое как название исследовательского приема вовсе не мной одним; как сам прием, так и его название уже относительно не новы, они, можно сказать, прочно вошли в арсенал современного языкознания.
Что еще, может быть, несколько разочаровывает в научном обмене такого рода, так это - характерная отнюдь не только для одного нынешнего диалога - негативная избирательность полемики. Возможно, причина здесь в общечеловеческой слабости, а не в чьих-либо личных упущениях, но нельзя не видеть этого дефицита позитивных констатации, то есть распространенного отсутствия признания верного хода противника и одновременно - неверности хода собственного. Ведь от этого зависит корректность игры, что кажется применимым и к научному диалогу. Так, в нынешнем тексте ответа Мошинского упомянуто как-то очень кратко и вскользь "известное разночтение у Прокопия Кесарийского: θεων 'ένα - θεον 'ένα. В действительности же речь идет отнюдь не о рядовом эпизоде, а об одном из центральных филологических аргументов в вопросе о единобожии древних славян, и именно так - однозначно, а не в духе "разночтения" это подается в книге Мошинского (с. 66). Сделано это, по-видимому, ошибочно. В своей рецензии на вышеназванную книгу я обращаю внимание на то, что как раз лучшая рукопись Про копия содержит θεων μεν γαρ 'ένα 'одного из богов' позволяя сделать вывод в пользу политеизма праславян, оставаясь при этом исключительно на почве филологии. Досадно, что вместо позитивного признания этого неоспоримого факта, мы получили в ответ умолчание.
Чисто этимологических вопросов в нашем обмене оказалось немного (особенно таких, по которым бы наметилась перспектива дальнейшей дискуссии), и я скажу о них дальше. Впрочем, это нисколько не умаляет важности отдельных затронутых в ходе обмена привходящих, в том числе инодисциплинарных, моментов. Учет (или неучет) культурного контекста отнюдь не безразличен и для этимологии. Вот пример, при рассмотрении которого наш автор проявляет, кажется, лишнюю категоричность. Нелингвистический аргумент Л. Мошинского призван оспорить сразу два этимологических довода Трубачева - сближение праслав. *navь(jь) 'мертвый, умерший' с индоевропейским названием судна, корабля (мотивация: 'умерший' < 'в лодке погребаемый'?) и толкование названия рая - *rajь как члена апофонического ряда *rej- : *roj- : *rōj- (ср. *rěka). Мошинский возражает, что здесь допускается ассоциация "явно с чужими верованиями о перевозе умерших через реку, рассматриваемыми Трубачевым как праиндоевропейские, какие бы то ни было конкретные данные о том, что праславяне представляли себе страну умерших, согласно Трубачеву, как расположенную за рекой (своего рода праславянский Стикс?), отсутствуют". - В том, что это возражение по меньшей мере неосмотрительно, нетрудно убедиться, справившись в новейших трудах наших этнолингвистов, ср.: "Славянские древности. Этнолингвистический словарь", s.v. Брод: локус, связанный с представлением о переходе души в иной мир или символизирующий "переходное" состояние индивида... Соотносится с двумя жизненными "переходами" души (см. Переправа через воду)... [2]. Далее там приводится диал., полесск. брод в значении 'агония', южнославянские словоупотребления brod как синонима переправы на пароме, связь мотива брода с мотивами колодца и моста у разных славян; в Банате устраивают "брод" после похорон, употребляя воду из колодца, а также делают специальную дорожку на берегу реки, причем предусматривается даже "плата за воду".
Вообще славянских данных о тесной связи 'рая' и 'воды' гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд; некоторые из них приведены уже в книге: О.Н. Трубачев. Этногенез и культура древнейших славян. Лингвистические исследования (М., 1991, с. 174, сноска). Существуют и опыты культурной типологии разных представлений о 'рае', которые любопытным образом сводятся к трем типам - 'рай' как сад, 'рай' как город, 'рай' как небеса [3]. Было бы странно, если бы современный взгляд на этимологию слова *rajь не учитывал этих основополагающих сведений; заметим, что древнему значению 'богатство', имплицируемому популярным сравнением *rajь с др.-иран. rāy-, среди приведенной выше типологии представлений рая не находится места. Ограждение вокруг 'рая-сада' и 'рая-города' (кстати, наиболее взаимно родственных представлений) необязательно мыслилось как '(садовая, городская) ограда, стена'; наиболее естественно и архаично представление именно о водной преграде. Смущающая при этом Мошинского семантическая эволюция (языческое) 'рай для всех' -" (христианское) 'рай для праведников' все-таки минимальна. Она, во-первых, лишний раз характеризует языковой такт славянских первоучителей, проявленный ими в бережном использовании древнеславянской дохристианской терминологии, а во-вторых, вполне реально смотрится как вновь структурированный фрагмент лексики и семантики: с приходом христианской идеологии в языке славян возникла оппозиционная пара терминов - (старый термин) 'рай' и (новый термин) 'ад'. Новая специализация старого термина и понятия 'рай' была в таких обстоятельствах вполне очевидной необходимостью. Еще раз повторю, что на основании всего вышеизложенного мы отвергаем этимологию праслав. *rajь из иран. rāy-, "принятую иранистами" (?; у автора при этом ссылка на суммарный обзор славяно-иранских языковых отношений Ю. Речека). Равным образом вынужден повторить (поскольку это упорно игнорируется), что единственный достоверный иранизм, легший в основу европейского и международного названия 'рая' - через греч. παράδεισος - никак не связан с иран. rāy- 'богатство', но восходит как раз к иранскому названию '(огражденного) сада'.
Странно читать суждение Мошинского о том, что вышеупомянутая иранская этимология оказывается неприемлемой для Трубачева "также и по причине его теории этногенеза славян, поскольку праславянам, которых он помещает на Среднем Дунае, нелегко было контактировать с иранцами, локализуемыми им к северу от Крыма, между Нижним Днепром и Доном". Чуть ниже Мошинский, правда, ненароком исправляет эту свою неточность, приводя целую цитату из моей книги по этногенезу, где признаются, естественно, и славяно-иранские отношения - с той разницей, что они знаменуют более позднюю, развитую стадию религии и имеют соответственно более позднюю хронологию, чем отмеченные архаикой славяно-латинские языковые и религиозные связи.
Моей конкретной аргументации но древнейшим славяно-латинским и идеологическим связям Мошинский практически упорно не видит, что, конечно, облегчает ему собственный вердикт: "Локализация праславян на Среднем Дунае вызывает серьезные сомнения, а, по моему убеждению, она просто невероятна". Тогда как я ожидал - для большей убедительности - опровержения принимаемых мной славяно-латинских пар. Мошинский ограничился упоминанием только одной из них, наиболее традиционной, - *gověti - favere и, в сущности, признал стоящий за ней тезис об отражении архаического молчаливого почитания высших сил. Не очень логично тогда выглядит высказанное им сомнение в архаичном и элементарном характере этого фрагмента славяно-латинских языковых отношений. Мне остается только гадать, почему Мошинский обошел молчанием предложенные мной "более свежие" пары слав. *manъ/*mana - mānēs etc. и особенно - слав. *bas-, *nebas- - лат. fās, nefās и заложенное в них совокупное свидетельство об общности переживания зарождения культа предков и формирования архаичных (в том числе для самого латинского) правовых норм. Плохо, если в решающие моменты диалога партнер допускает упомянутый дефицит позитивной констатации, то есть попросту умолчание. Не аргументируемое при этом отрицание оспариваемых им положений, конечно, не становится оттого убедительнее.
Столь же краток и не более аргументирован и другой вердикт Мошинского: "К числу весьма сомнительных выводов я отношу тезис о заповеди, якобы нормирующей духовную, а также религиозную жизнь праславян, - *Znaji svojь rodъ < *g'nō suom g'enom". Ведь этот вывод существует не сам по себе, он опирается на констатацию функции ключевого слова у слав. *svojь, далее - на явный примат идеологии рода и на антропоцентризм воззрений древнего славянина, насколько он (антропоцентризм) доступен нашей реконструкции. Неужели Мошинский считает серьезной альтернативой праязыковую заповедь "Тебе надлежит чтить богов", сконструированную кабинетными индоевропеистами? И это после того как Мошинский, судя по его предшествующему тексту, видимо, согласился со мной в том, что формирование понятия и термина 'бог' - не только не самое древнее, а, скорее, относительно позднее явление на праязыковой шкале относительной хронологии.
Хотя рассуждения нашего автора вокруг словообразования теонима Porevitъ относительно более пространны, все же и они вызывают некоторое удивление, поскольку и здесь, оспаривая наличие суффиксального -ov-itъ в целой серии однотипных образований Jarovit, Rujevit, Porevit, он не в состоянии предложить лучшего решения; остальное - детали: отношение теонимов и антропонимов на -ov-itъ (разумеется, первичны антропонимы) или убывание западнолехитских антропонимов на -ov-itъ как раз по причине сакрализации этой словообразовательной модели именно у западных лехитов. Раз зашла речь о словообразовании, полезно вновь вернуться к слову трѣба. Упорно связывая напрямую лексемы трѣба и трѣбити (лѣсъ), Мошинский незаметно опускает промежуточные моменты образования слов и значений. Противясь иному пониманию трѣба как первоначальное 'острая необходимость, дело'), он невольно вступает в противоречие с самим собой и привлекаемыми им самим фактами филологии (и теологии), взять например древнюю синонимизацию трѣба и дѣло сотонино, далее - толкование трѣба как 'бескровная жертва', что следует понимать как дезактуализацию связей трѣба и трѣбити 'наносить удары острым': ощущение этой этимологической связи как живой как раз больше подходило бы для значения трѣба 'кровавая жертва', но эту возможность мы вместе с Мошинским отвергаем, расходясь с ним в понимании словообразовательно-семантической иерархии, о которой - выше. Возможно, следует прислушаться к филологическим наблюдениям Мошинского о семантической неадекватности праслав. *běsъ и христианского διάβολος 'дьявол, сатана' ('бес' семантически скуднее и ниже рангом).
Не покидая сферы религиозной лексики, коснемся еще одного вопроса словообразования, представляющего общий интерес. Уже в "Примечаниях" к своему нынешнему тексту Мошинский готов оспорить принимаемую мной двойную праформу имени *velesъ - *velsъ на том основании, что "в праславянском словарном составе нет других примеров суффиксальной вариантности *-esъ/*s..." Мы должны постоянно помнить, каким особым материалом мы занимаемся, вступая в область религиозной лексики и теонимии. Сакрализация способна создавать ситуации уникальности в ономастике (вспомним вероятность вытеснения случаев *rajь из низовой гидронимии) и в словообразовании. Сейчас мы в силах назвать -s-соответствие славянскому -es-суффиксу только по ту сторону балто-славянской языковой границы - ятвяжское bilsas 'белый', лит. Bilsas, название озера, ср. слав. *bělesъjь, рус. белесый и др. (ЭССЯ 2, 63), но в древности могло быть иначе.
Вовсе не претендуя на одностороннее завершение диалога (или дискуссии) и тем самым - вполне допуская, что и у моего польского коллеги найдется, что ответить или о чем поставить вопрос, я намеренно воздержусь от обобщений и "закругляющих" выводов, наоборот - закончу еще одним совершенно конкретным наблюдением о названии божества Tjarnaglofi, которому в ответе Мошинского отведено очень много места и внимания после критики Трубачева. Случай, надо признать, очень трудный, и едва ли верно видеть в этой скандинавской записи XIII в. правильную транскрипцию празападнолехитского *tṛ́n- > *tarn/carn 'терн, колючка', как, кажется, готов сделать Мошинский в своем осмыслении Tjarnaglofi как 'терноголовый, tarnogłowy' применительно к Христу. Дело не только в том, что эта ученая этимология будет в лучшем случае вторичным осмыслением, ведь первично тут, в том числе и но скандинавским сведениям, туземное, языческое, название божества победы у местных славян. Но не следует забывать и о том, что в скандинавской передаче проблематичной по-прежнему славянской формы явно имела место скандинавская языковая субституция, ср. признаки наличия именно скандинавского преломления гласных (tjarna- < *terna-? < *tirna-?), а также возможного приспособления к своим привычным, скандинавским формам языка.
 

Примечания

*. Как можно понять из названного письма, речь идет о докладе Л. Мошинского на специальной конференции в Баранове (Польша), посвященной праславянским верованиям и организованной Институтом археологии ПАН.

**. Подобного рода "фронтальную" публикацию можно оправдать ссылкой на неуклонное падение и без того скудных тиражей: "Вопросы языкознания" в 1994 г. - менее 2 тысяч, не лучше обстоят дела и за рубежом.

1. Трубачев О.Н. Синхрония, диахрония - und kein Ende... Маргиналии к конференции по русскому историческому словообразованию (Звенигород, осень 1989 г.) // Slavia. Ročn. 62. 1993, 68-70; особенно 70, где далее говорится на конкретных примерах о необходимости учитывать сложное переплетение также морфологических, фонетических, семантических факторов.

2. Славянские древности. Этнолингвистический словарь / Под ред. Н.И. Толстого. Т. I. М., 1995, 263.

3. Аверинцев С.С. Рай // Мифы народов мира. Энциклопедия. 2-ое изд. Т. 2. М.. 1988, 364.


Только сейчас дизельное топливо на лучших условиях.